Ты бежишь-бежишь-бежишь, до боли в глотке, а потом последний сантиметр, а дальше... А дальше обрыв, бесконечное и умертвляющее падение. И ты, остановившись в самый последний момент, тебя перехватывает чудовищное, всеразрывающее чувство, не поддающееся описанию. Никогда не называй самое важное его настощим именем.
     
      Я не умею писать красивые слова. Каждый раз, когда я пыталась отойти от привычного сарказма, чрезмерного цинизма, нездорового единоличия, расплываюсь крошечным комком трепетных чувств, до скрежета всего нутра. Я бледная безумная ракета со смещённым центром тяжести. Подбираю слова, говорю про внутренности, про ощущения, про преданность, потом даже не сплюнуть.
Даже никому и не пригляделось. Видно, никто, кроме людей с евстахиитом не будет слушать с открытым ртом. Видно, до рассвета ещё так долго, видно долго ещё будет тихо и безмолвно. Я сбиваюсь с такта. Смотрю на клавиши и надламываюсь.
Я звоню.
Пишу.
Два с половиной за проезд. От конечной до самой конечной. И вдруг позврослела - в людей влюбляюсь реже, глубже и катастрофичнее. От засыхающего зрачка в видоискателе фотоаппарата до вечерне-утренних бесед. Здесь ностальгия живёт в каждом листке зелёного клена, в каждом куске старого, бесконечно изрисованного историями дома, в каждой улочке под звуки тогдашних милых песенок любимых теми временами музыкантами. 
Кажется, в этой кромешной тьме я нащупала нужный аккорд.

Стривай.
Мене опускає на канапу, падає тонус і ніби та скутість кудись зникає.
Тримай.
Ніколи-ніколи ти більше цього не відчуєш, жодне затхлане відчуття більше ніколи не повториться. Жодного клятого дежавю. Все вперше і востаннє.
Згадай.
Я вбивала підбори по тому асфальту, геть зіпсованому асфальту, йшла туди, до тепер вже геть зіпсованих людей, щось було тоді ніби важливим і правильним, така впевненість.
Тікай.
Якщо певен, що ти того не вартий.
Грай.
Дзвони вночі і звуки гітарних мелодій сховають мене маленьку в кімнату, де немає цієї ночі.
Ховай.
Мене - в кишеню, Місто – в шафу, тоненький дим – мені у волосся. Там, в кишені, я задихнусь, так і буде.
Пробачай.
Мені мою відвертість, запальність, розкутість.
Симптоматичне лікування.

     Шестнадцатый этаж крепится к свинцовому небу. Свинцовые мысли крепятся к нёбу, мне практически сверхсложно их произнести. В сфере ораторства и риторики я явно сдаю позиции, всё становится больше похожим на обычную болтовню. Но я знаю, кого винить в том, что мне становится всё труднее искусно пудрить мозги. Моё классическое расчудесное, пока что ещё не оконченное или законченное (конченное?) медицинское образование. Умение отвечать коротко, чётко и логично сжирает мою врождённую витиеватость, и вешание лапши на уши. Или нет?

       - Откуда ты? Слышишь меня? Из какого города?

      - Да не ори, не из какого. Не из какого.

     Вышла из подъезда, закрыла лёгкую деревянную дверь с кодовым замком и застыла. И кажется, будто здесь край земли, будто впереди спуск, ночь, река и больше, больше нет ничего. Пусто или пустынно. Ночь, ужасно тихо и невозможно глухо. Наглухо, наглухо я заткнула все возможности кому-то проговориться, рассказать и вспомнить.

     И вот в эту самую секунду восхитительного единоличия всё сдохло. И призраки воспоминаний остановились в собственном гниении. За шиворот заполз холод. Дождит. Мой край земли остался здесь и завтра я к нему обязательно вернусь.

     Утром я обычно сварлива. Резка и недовольна. Ненавижу просыпаться и утреннюю дрянь. Надо вроде быть девушкой, плавной и не ломаться. А у меня на запястье полулунный шрам от сильного ожога, совсем свежий, две глубокие царапины, грубоватые и на шее ацтекский божок.

     Короткое смятое слегка коричневое платье. Большие синяки на коленях. Яркие царапины на лодыжках. Разбитые локти. Синяк на руке. Сочный порез на запястье. Высокие каблуки. Волосы, заброшенные набок. Очки в чёрной оправе. Красноватые белки глаз. Громадная любимая сумка. Фотоаппарат через плечо. Полуулыбка.

     - Как ты отдохнула?

     Отвожу взгляд. Что мне ответить? Что ко мне приехали двое охрененных чуваков из Росии? Что один из них, И., который журналист, уходил за пивом, а возвращался с выбритыми висками, или покрашенный в белый, а потом в красный. Который выглядит как смесь панка конца 90-х и бостонского хардкорщика? Который с татухой в виде руки, сжимающей цветок пейота? А второй, который дизайнер, всё время всех рисовал (на самом деле, ой как круто) и играл на губной гармошке немецкие частушки на ставке Гитлера, придирался к каждой вывеске на наличие неприятного ему бесплатного шрифта? Или то, что я бегала под дождём по дорогам, пока ребята в переходе слушали джаз на саксофоне? Или то, что с несвойственным умиротворением рассказывала, что я пузырёк с эфиром? Или то, что ребята пили всё, что горит, а мне с ними довелось пить виски с колой, бехеровку с тоником, которую прежде они никогда даже не пробовали, водку с соком и домашние вина моего дедушки? Или, мне рассказать о том, что я приходила к ребяткам в костюме медсестры и гоняла по квартире, которую сама же для них и нашла? Или что я читала им под дождём ночами стихи, подсвечивая листы светом тусклых уличных фонарей? Или мне поведать, что я готовила в той роковой квартире шарлотку, где вода закипает час? Или как я громко прыгала на кровати с характерным скрипом, пока ребята рассматривали содержимое коробки с винилом? Или как на день ВДВ они постоянно пытались нарваться на кого-то? Которые наполняли всю квартиру клубами сладкого дыма, пытались разговорить статую Булгакова, приехав в квартиру, сразу ищут мертвые тела проституток под кроватями, учат меня боксировать (я всё ещё в костюме медсестры) и ломать носы головой? Или как мы, посадив Кочетову в тележку, носимся по супермаркету, забрасывая её продуктами и ловим удивлённые взгляды? Или как мы горланили каждый вечер всё в той же киевской квартире песни и плясали? Или как я обклеивала всю квартиру стикерами со странными обрывками фраз, обплетала паутиной из бечёвки всю гостиную? Или как мы шлялись по пабам, где пока ребята пили пиво и размышляли, кого бы это протянуть по барной стойке, цедила кофе и въедалась глазами в кого-нибудь интересного? Или как И. забросил меня на плечо и нёс в метро? Или как они оба специально надо мной стебутся, троллят и косячат, для того, чтобы я обижалась и потом обнимать и извиняться? Или то, что мы валялись весь вечер на крыше одного из киевских общежитий, играя на гитаре и распевая песни? Или как И. запихнул нас в подземке в фотокабинку с целью сделать фотографию? Или как мы сидели на Крещатике, слушая музыкантов, а я склеила девушку? Или как ночью, на станции Днепр, ребята курили паровоз с закосом под поцелуй, пока я фотала, а гуманоиды напротив с восторгом ржали? Или как мы в маршрутке устроили целый спектакль, вопрошаясь, почему у И. красные глаза, может он много работает с монитором? Жмакая шторы и падая по инерции. Или как чуваки орали, что я похожа то на Гаечку, то на Алису в стране чудес? Или как в 7 утра Д., распивая молоко и выкуривая очередную, разговаривал с собаками? Или рассказать про то, как мне делали кровопускание на спор, сладкая у меня кровь или нет? Или как мы бегали по ночному Киеву с прекрасным ощущением безрассудства? Или как я, уже в Виннице, будила ребят, запрыгивая на кровать, где они спали с воплями: «Просыпайся, народ русский! Вставай, Россия!!!» Или как я готовила им завтраки? Или как ребята наклюкались дорогим алко в кофейне прямо в час дня? Или как я валялась на плитах на берегу озеро, загорая, пока ребята, посбрасывав вещи, погнали ловить уток в озере? Или мне стоит рассказать непонятные никому фразы о том, что «мастурбация – это как овсянку с утра поесть», «И. вылизывает двадцатиевровую купюру», «святые транки», «вышивание крестиком – богохульство», «один год до Иисуса», «Семь наследников и три шекеля»? Или о том, как я красила волосы ребятам в красный цвет? Или как И. пытался словить машину, голосуя на дороге с непонятной мне надеждой поймать попутку? Или как я затянула из на каток, при этом украсив двумя огромными синяками свои колени во время падений? Или как мы улеглись на огромную карту Украины, объявив тем самым, что мы её захватили? Или как я кормила пористым шоколадом картину с изображением Есенина? Или как мы на крыше слушали музыку, ели пиццу, ездили на ставку Гитлера, где я потерялась, шатались по всевозможным заведениям, спускали кучи денег и вели себя громко, шумно и развязно? Или как я расписывала рецепт яблочного штруделя в таких красках, да на две страницы мелкого текста, с примесью эпитетов, иронии, медицинской и химической терминологии, что у Д. то и дело переставала писать ручка? Или о том, как мы пели песни под гитару в два ночи на перроне вокзала, громко и весело, обращая на себя внимание всех ожидающих поезда? Или об этих разговорах, бесконечной неумолимой болтовне, рассказах, беседах? 

     Что тебе рассказать? Что тебе следует сказать? Как вывалить на тебя эти тонны разорванных в клочья нейронных пузырей, этот бессмысленный коитус эмоций и воспоминаний? 

    - Ярко. 

- Уйди. Оставь меня в покое.

- Девушка, да Вы грубиянка.

     Я молча. Мне в ухо нежно шепчет из наушника Лагутенко и ни о чём, как пропускать черз себя каждое его слово, я думать не могу. Я молча вглядываюсь в ночной бегущий пейзаж из деревьев и домиков. Домиков и кафешек. Кафешек и остановок. И силуэты людей. Но кому это важно. Я молча сижу на заднем сидении, пока молча мотает счётчик такси. Молча включает поворот водитель. Молча поворачивает.

Запитай.
Запитай.
Збий мене спантелику.
Скрути з мене знак питання.
Постав мене у скрутне становище.
Помнож це на мої байдужі погляди та гострі відповіді і зрозумій мої відмови коментувати свої вчинки.
Зачекай, поки все множинною терцією розхєрачиться об мій жахливий характер.
А ще об цей чортів шум липневих злив і купи кілометрів.
Або, знаєш, нічого не питай. Не питай і не руйнуй мені мозок.
Вислухай моє мовчання і злегка доторкнись поглядом.
І знову гину кожного ранку, і знову ти маєш все це вислуховувати.
І знову я наштовхуюсь на чиюсь міцну статуру, на чиєсь знайомство.
Якими в біса словами пояснити тобі, що ти не витримаєш?
Я жадібно перебираю поглядом кожну людину, намагаючись знайти в очах хоча б щось, хоча б ксерокопію того, що намагаюсь віднайти.
Швидкість.
І кожного разу порушую правила.
Здається, швидкість надто. Вітер біситься у вухах.
Сонце палить шкіру. Запах шкіри майже невідчутний, ще міцніше я тримаюсь за кермо ровера. Із таким завзяттям, ніби можна взагалі на ньому за межі.
Здається.
Ти не встигаєш за моєю думкою, за зміною станів, поглядів і настрою.
Ти не встигаєш за тим вітром, що винесе мене геть звідси.
Якщо морально і втекла, тілесно я поруч з тобою?
Здається, що тут, голосно сміюсь із есквайром в руках, тут, в офісному коридорі, тут, на ровері.
Здається, що я настільки некерована, що можу здійнятись полум*ям прямо зараз.
Флешбек.
Я задаю тобі багато запитань. А згодом витрачаю купу годин на різних людей, слухаю їх, фотографую їх, поглинаю їх посмішки, вбираю в себе їх слова, помічаю їх захоплені очі, і…
Тікаю.
А потім мене жадібно поглинає ніч, вбирає все це, залишає мені фотографії і викидає через 8:00.
А ти питаєш, звідки ці синці.
Займіть свої місця згідно купленим квиткам.

     Чёрт дёрнул поехать к Люле на день рождения за город. И вот мы с визжащими пьяными девушками под Кайли Миноу смеёмся в такси, таксист удивлённо улыбается – как мне было известно позже, таких пассажирок у него ещё не было.

     И вот уже три ночи и мы с Настей гуляем по городу ночному, по центу дороги, по самому центру этого угрюмого моста. Она ложится на сплошную двухполоску на киевском мосту и громко смеётся и курит в ночное небо. Радостно пританцовывая, я смотрю, какой живописный вид открывается с этого моста ночью и насколько красивый этот момент. Насколько этот момент головокружителен. И вот она вскакивает, перепрыгивает через бортик и перегибается через поручень моста. Снова закуривает и мы следуем дальше. Мы живём, лёжа просматривая «друзей» до пяти утра, а через три часа начинается другой день и я сваливаю.

      Мы смеёмся вовсю. Девушка Юля сквозь смех и слёзы снова повторяет «жёлудь» и «inteam-лидер» и мы хохочем ещё больше. Нас большая компания, я почти никого не знаю и от этого становится ещё легче. Кольца кальянного дыма одеваю на указательный и радостно хлопаю в ладоши.

      Вечера утыканы встречами, по нескольку за время моего полураспада. Скорость увеличивается и едва удаётся тормозить. Явно за 80 км/час, явно обгоняя меня, кто-то спешит на своей шкоде. Колыхнуло вправо. Что-то вроде бы замерло на ту долю восхитительной секунды – он пронёсся совсем рядом! Слегка загоревшая кожа, будто на закуску принявшая ультрафиолет, слегка уставшие ноги, крутящие педали уже больше половины города, слегка уставшие плечи, и ужасно счастливая я целиком. Выезжаю на мост и прижмуриваюсь от жаркого радиационного июльского солнца.
 

     Набирая скорость на своём красивом, заново покрашенным в приятный бежевый цвет велосипеде, придерживая руль левой рукой, правой поправляя алый цветок в слегка выцветших волосах, жмурясь от солнечных зайцев, кролей и других гелиогрызунов, из-за съехавших на кончик носа очков, поворачивая направо, чувствуя лёгкий удар сумки о бедро, чувствуя лёгкие бразильские мотивы, чувствуя запахи свежей выпечки, чувствуя горячий ветер, треплющий тёмно-синие ткани одежды, чувствуя приятное ощущение в коленях, чувствуя тепло внутри, я поняла, куда мне желается более всего, какой город меня манит и чего наконец я хочу от жизни. И я обрела счастье.

Не встаю по звонку.
Позвонки,
Чуть вписавшись в поворот. 
Все дожди за отворот
Мысли горькие за Питер
Солью полон. Горечь вытер.
То ли русские билеты
Не ложаться этим летом
То ли чистые рассветы,
Струны к чёрту все задеты.
Я зажмуриваюсь плотно,
Сразу тоскно, не добротно,
Мыслью Невский закрываю
В самолётик собираю
Нежно прячу ближе к сердцу,
Возле набережных. Дверцу
Еле слышно закрываю.
Все границы проклинаю,
Проклинаю все вокзалы
Километры, дни и залы.
Солнце снова тает в завтра,
День прожит и та же мантра
Вроде той, что будет легче,
Проще, ясно. И чуть крепче
Даже можно ухватиться
За кого-то или что-то. И влюбиться.
Только утро бьёт бетоном.
Новым пропуском-жетоном.
Новый список дел, заданий.
Грузом тягостных незнаний.
Тихо прячусь снова в город.
В свою раковину, в повод
Погрузиться в чью-то повесть
Радовать, смеяться, невесть
Что нести. И потом себя до капли.
Снова насквозь, и до капли.
Горечь прятать за глазами,
Питер - в и за словами.